Мережковский Д.С. Поэтический отпечаток на «Воскресших богах. Леонардо да Винчи».

Готов ли современный человек увидеть себя глазами Леонардо да Винчи?
Сможет ли он понять, что в каждом из нас живет андрогин, проявление которого подлежит запрету и осуждению?

 

Так для чего нам возрождать понимание свойств человека-андрогина, преодолевая отвращение к навсегда забытому и чуждому?-
Это важно для осознания, которое позволит нам более контролируемо отнестись к проявлению АНДРОГИНОИДНОСТИ в нашей жизни.

 

О том, что у Леонардо да Винчи в картинах изображены андрогины, писал ещё Д.С. Мережковский в 1901 году в «Воскресших Богах…».

 

Творчество Мережковского  сегодняшние школьники проходят в 11 классе, в разделе «Литература 20-х годов XX века. Общая характеристика литературного процесса».

Тема России и революции: трагическое осмысление темы в творчестве поэтов старшего поколения (А. Блок, 3. Гиппиус, А. Белый, В. Ходасевич, И. Бунин, Д. Мережковский, А. Ахматова, М. Цветаева, О. Мандельштам и др.)…

Литературные объединения («Пролеткульт», «Кузница», ЛЕФ, «Перевал», конструктивисты, ОБЭРИУ, «Серапионовы братья» и др.).

Обзор с монографическим изучением одного-двух произведений по выбору учителя и учащихся.

 

Произведения для самостоятельного чтения.

  1. И. А.Бунин. «Покрывало море свитками…». «И цветы, и шмели, и трава, и колосья…». Митина любовь.
    2. В. Г.Короленко. Чудная.
    3. М. Горький. Дело Артамоновых.
    4. И. Ф.Анненский. Смычок и струны. Среди миров. В вагоне. Кулачишка. «Я думал, что сердце из камня…».
    5. Д. С. Мережковский. Поэту наших дней. Леонардо да Винчи. Дети ночи. Парки.
    6. З. Н.Гиппиус. Сонет. Бессилье. Родине.
    7. В. Я.Брюсов. Фаэтон. «Идут года. Но с прежней страстью…». Парки в Москве.
    И т.д.

 

То есть «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи» и «его андрогинов» ученики проходят САМОСТОЯТЕЛЬНО, если только подготовка к выпускным экзаменам не отнимает у них много времени. (Что сомнительно, поэтому вряд ли они прочтут эту прозу.)

 

В 11 классе ученикам вменяется считать Мережковского поэтом:

 

«Голубое небо» (без даты).

 

Я людям чужд и мало верю
Я добродетели земной;
Иною мерой жизнь я мерю,
Иной, бесцельной красотой.

 

Я верю только в голубую
Недосягаемую твердь.
Всегда единую, простую
И непонятную, как смерть.

 

О, небо, дай мне быть прекрасным,
К земле сходящим с высоты,
И ЛУЧЕЗАРНЫМ, и БЕССТРАСТНЫМ,
И ВСЕОБЪЕМЛЮЩИМ, как ты.

 

И характеризуют его как человека, «который чурался земной жизни, презирая порочности земного мира, что погружало его в одиночество ради иной, «бесцельной» (т.е. далекой от морали, истины и прочего) красоты, недосягаемой и непознаваемой в идеале.

 

Эта земная бесцельность переворачивала его веру в твердь «голубую и недосягаемую» в тему пустых (без Бога), «бесстрастных», но зовущих к себе небес.  В тему притягательности смерти, сверхчеловечества, избранничества»  и т. д.

 

(Таким образом, его творческое кредо перевирается полностью, а программное стихотворение осуждается.)

 

Дух исследователя.

 

Какие бы характеристики в отношении Д.С. Мережковского не писались – все мимо. Потому что он не символист-поэт, не сектант народник, не писатель исторической прозы. Он – исследователь.

 

Из Википедии:

«Философские идеи и радикальные политические взгляды Д. С. Мережковского вызывали резко неоднозначные отклики, но даже оппоненты признавали в нём выдающегося писателя, жанрового новатора и одного из самых оригинальных мыслителей XX века».

 

Его исследования в области около религиозных страстей и попытка вычленить хоть что-то, из затраченных лет и мудрости предшественников, очень живо оспаривается, например, Розановым и прочими «творческими обывателями» с тончайшей интуицией.

 

В. В. Розанов о Дмитрии Мережковском: «Трагическое остроумие, …(он находится) на совершенно противоположном полюсе с ханжеством, в другом совершенно роде, но Мережковский есть также религиозно-безвкусный человек, и, придя к этой мысли, начинаешь почти все разгадывать в нем. Да… Буквы огромные, слова всегда громкие: но кроме слов, букв, видности — и нет ничего…

…В нем есть человеческие качества в таком особенном оттенке и сочетании, как мне не приходилось встречать в других людях, — и от этих качеств его и не любишь, и не уважаешь, а привязан;
находишь смешным, бессильным, неудачным, и ценишь и уважаешь гораздо более, чем удачных и счастливых людей.
В нем есть стиль, какая-то своя порода…»

 

То есть они отдают должное тому, чего назвать не смеют, – его лучезарности, бесстрастности и «всеобъемлющести», которые были малодоступны большинству его современников.

Ибо он получил то, чего просил:

 

О, небо, дай мне быть прекрасным,
К земле сходящим с высоты,
И ЛУЧЕЗАРНЫМ, и БЕССТРАСТНЫМ,
И ВСЕОБЪЕМЛЮЩИМ, как ты.

 

Любой серьезный исследователь биографии Леонардо да Винчи, читая «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи» (сегодня самое читаемое произведение Мережковского) будет постоянно натыкаться на ошибки: то на перенесение реальных событий из начала жизни на окончание лет, то будет не соглашаться с сиротской долей и беззащитностью Леонардо в годы проживания во Франции, то будет очарован трактовкой картин, не соглашаясь при этом с автором, и т.д.

 

И в какой-то момент охарактеризует роман розановскими словами: «…находишь (роман) смешным, бессильным, неудачным, и ценишь и уважаешь гораздо более, чем удачные у других счастливых людей. В нем есть стиль, какая-то своя порода…».

 

Такая благосклонность читателя-исследователя к труду Мережковского объясняется тем, что в романе много информации (образности) об окружающих людях и событиях, среди которых проходила жизнь Леонардо, а это рассказывает о гении на много больше, чем сам автор.

И тогда читателю станет абсолютно понятным розановское: «…Да… Буквы огромные, слова всегда громкие: но кроме слов, букв, видности — и нет ничего…, … и от этих качеств его и не любишь, и не уважаешь, а привязан».

 

А потом исследователь биографии Леонардо да Винчи, «измученный» Мережковским, добавит, оправдывая Дмитрия Сергеевича, что он все искажал не нарочно, ведь, этого требовало художественное литературное произведение. Мол, нельзя ждать достоверности «от вымысла».

 

Из Википедии:

«Мережковский (начиная с 1914 года, когда его кандидатуру выдвинул академик Н. А. Котляревский) был 10 раз номинирован на Нобелевскую премию по литературе[10]»

 

Именно: поэзия, литература, сделав его известным, затмевали в Мережковском Д.С. мыслителя и исследователя, обесценивая его главный дар. Вернее превращая его исследование в нечто поэтическое.

Именно это легло «тяжелым грунтом» на то, что было предложено его вниманию в этой жизни – жизнь и творчество Леонардо да Винчи. Литературная образность лишила его ясности в осознании описываемого материала.

 

Одним из достижений в постижение творчества Леонардо да Винчи был вывод о том, что тот в своих картинах изображал андрогина:

 

«После Джоконды он обратил внимание на неоконченный картон, стоявший рядом.
– А это что?
– Судя по виноградным гроздьям и тирсу, должно быть Вакх, – догадался поэт.
– А это? – указал король на стоявшую рядом картину.
– Другой Вакх? – нерешительно молвил Сен-Желе.
– Странно! – удивился Франциск. – Волосы, грудь, лицо – совсем как у девушки. Похож на Лизу Джоконду: та же улыбка.
– Может быть, Андрогин? – заметил поэт, и когда король, не отличавшийся ученостью, спросил, что значит это слово, Сен-Желе напомнил ему древнюю басню Платона о двуполых существах, муже-женщинах, более совершенных и прекрасных, чем люди. О детях Солнца и Земли, соединивших оба начала – мужское и женское, столь сильных и гордых, что, подобно Титанам, задумали они воевать на богов и низвергнуть их с Олимпа.

 

Зевс, усмиряя, но, не желая истребить до конца мятежников, дабы не лишиться молитв и жертвоприношений, рассек их пополам своею молнией, «как поселянки, сказано у Платона, режут ниткою или волосом яйца для соления впрок».

С той поры обе половины, мужчины и женщины, тоскуя, стремятся друг к другу, с желанием неутолимым, которое есть любовь, напоминающая людям первобытное равенство полов.
– Может быть, – заключил поэт, – мэтр Леонар, в этом создании мечты своей, пытался воскресить то, чего уже нет в природе: хотел соединить разъединенные богами начала, мужское и женское.

Слушая объяснение, Франциск смотрел и на эту картину тем же бесстыдным, обнажающим взором, как только что на мону Лизу.
– Разреши, учитель, наши сомнения, – обратился он к Леонардо, – кто это, Вакх или Андрогин?

– Ни тот, ни другой, ваше величество, – молвил Леонардо, краснея, как виноватый.

– Это Иоанн Предтеча.

– Предтеча? Не может быть! Что ты говоришь, помилуй?.. Но, вглядевшись пристально, заметил в темной глубине картины тонкий тростниковый крест и в недоумении покачал головой.
Эта смесь священного и греховного казалась ему кощунственной и в то же время нравилась. Он, впрочем, тотчас решил, что придавать этому значение не стоит: мало ли что может взбрести в голову художникам?
– Мэтр Леонар, я покупаю обе картины: Вакха, то бишь Иоанна, и Лизу Джоконду. Сколько хочешь за них?
– Ваше величество, – начал, было, художник робко, – они еще не кончены. Я предполагал…
– Пустяки! – перебил Франциск. – Иоанна, пожалуй, кончай, – так и быть, подожду. А к Джоконде и прикасаться не смей. Все равно лучше не сделаешь. Я хочу иметь ее у себя тотчас, слышишь? Говори же цену, не бойся: торговаться не буду».

 

Этот отрывок является и примером,  того, как Мережковский раздражал Розанова и любого «подкованного читателя» своей недостоверностью. (И такое характерно для многих мест романа.)

 

Разумеется,  король Франциск 1 не был легкомысленно плотоядным человеком, «не отличавшимся ученостью». Это литературная вольность Мережковского.

 

На самом деле Франциск неукоснительно продолжил линию почтительного отношения к Леонардо своих предшественников – короля Людовика XI, короля Карла VIII, короля Людовика XII, которые правили Францией с 1461 по 1515 годы. Это неудивительно, поскольку все они принадлежали к единому обществу посвященных и просвещенных. Поэтому они и скупали все картины Леонардо да Винчи, ибо были посвящены в то, кем на самом деле является Леонардо да Винчи.

 

В лице Леонардо да Винчи Франциск 1 имел в своем распоряжении настоящую академию. Он редко пропускал дни, чтобы не пообщаться с метром.
О чем они беседовали на протяжении почти 3 лет? Леонардо посвящал его во многие знания, в которых андрогины были лишь очередным разделом науки от Леонардо.

 

Таким образом, обывательского диалога в трактовке Мережковского в реальности быть не могло. Не могло быть и высокомерного отношения к нему как к художнику. Не могло быть у Леонардо и сиротской участи во Франции на склоне лет жизни. Он жил в замке Кло Люссе полнокровно, проявляя невероятную работоспособность и как учитель, и как инженер.

Он окончил свой век подле своих картин, которые не случайно были собраны в одном месте.

 

 

Да, Дмитрий Сергеевич, созерцая 4 картины: «Мону Лизу» («Джоконду»), «Иоанна Крестителя», «Святаую Аннау с Марией и младенцем Христом», «Вакха», не пошел далее того «порога, на котором остановился, распахнув дверь», ведущую к раскрытию тайны Леонардо да Винчи.

Назвав персонажа андрогином, он не дал определения тому, что такое андрогин.

Он не сделал вывода, что в картинах Леонардо изображен один и тот же человек на разных возрастных этапах, хоть и подходил близко к пониманию этого:

«… – Другой Вакх? – нерешительно молвил Сен-Желе.
– Странно! – удивился Франциск. – Волосы, грудь, лицо – совсем как у девушки. Похож на Лизу Джоконду: та же улыбка».

 

Но сегодня, имея интернет, легко увидеть то, чего не смог постичь Мережковский в Лувре в 1901 году.

 

 

Сегодня мы видим, что на всех картинах одна и та же улыбка, которой Мережковский в романе уделил огромный фрагмент блестящего (поэтического) литературного суждения.

 

«Он (Джованни) знал, что Леонардо имеет случай видеть ее только во время работы, в присутствии других, порой многих приглашенных, порой одной, неразлучной с нею сестры Камиллы — и никогда наедине, а между тем Джованни чувствовал, что есть у них тайна, которая сближает и уединяет их.

Он также знал, что это — не тайна любви, или, по крайней мере, не того, что люди называют любовью. 

 

Он слышал от Леонардо, что все художники имеют наклонность в изображаемых ими телах и лицах подражать собственному телу и лицу. Учитель видел причину этого в том, что человеческая душа, будучи создательницей своего тела, каждый раз, как ей предстоит изобрести новое тело, стремится и в нем повторить то, что уже некогда было создано ею, – и так сильна эта наклонность, что порой даже в портретах, сквозь внешнее сходство с изображаемым, мелькает, если не лицо, то, по крайней мере, душа самого художника.

Происходившее теперь в глазах Джованни было еще поразительнее: ему казалось, что не только изображенная на портрете, но и сама живая мона Лиза становится все более и более похожей на Леонардо, как это иногда бывает у людей, постоянно, долгие годы живущих вместе.

 

Впрочем, главная сила возраставшего сходства заключалась не столько в самих чертах – хотя и в них в последнее время она иногда изумляла его, – сколько в выражении глаз и в улыбке.

Он вспоминал с неизъяснимым удивлением, что эту же самую улыбку видел у Фомы Неверного, влагающего руку в язвы Господа, в изваянии Верроккьо, для которого служил образцом молодой Леонардо, и у прародительницы Евы перед Древом Познания в первой картине учителя, и у ангела Девы в скалах, и у Леды с лебедем, и во многих других женских лицах, которые писал, рисовал и лепил учитель, еще не зная моны Лизы, – как будто всю жизнь, во всех своих созданиях, искал он отражения собственной прелести и, наконец, нашел в лице Джоконды.

 

Порой, когда Джованни долго смотрел на эту общую улыбку их, становилось ему жутко, почти страшно, как перед чудом: явь казалась сном, сон явью, как будто мона Лиза была не живой человек, не супруга флорентийского гражданина, мессера Джоконда, обыкновеннейшего из людей, а существо, подобное призракам, – вызванное волей учителя, – оборотень, женский двойник самого Леонардо.

Джоконда гладила свою любимицу, белую кошку, которая вскочила к ней на колени, и невидимые искры перебегали по шерсти с чуть слышным треском под нежными тонкими пальцами.

 

Леонардо начал работу. Но вдруг оставил кисть, внимательно всматриваясь в лицо ее: от взоров его не ускользала малейшая тень или изменение в этом лице. – Мадонна, – проговорил он, – вы сегодня чем-нибудь встревожены?

Джованни также чувствовал, что она менее похожа на свой портрет, чем всегда.

Лиза подняла на Леонардо спокойный взор. 

– Да, немного, – ответила она. – Дианора не совсем здорова. Я всю ночь не спала.

– Может быть, вы устали, и вам теперь не до моего портрета? Не лучше ли отложить?..

– Нет, ничего. Разве вам не жаль такого дня? Посмотрите, какие нежные тени, какое влажное солнце: это мой день! – Я знала, – прибавила она, помолчав, – что вы ждете меня. Пришла бы раньше, да задержали, – мадонна Софонизба…

– Кто такая? Ах, да, знаю… Голос, как у площадной торговки, и пахнет, как из лавки продавца духов…

Джоконда усмехнулась.

– Мадонне Софонизбе, – продолжала она, – непременно нужно было рассказать мне о вчерашнем празднике в Палаццо Веккьо у яснейшей синьоры Арджентины, Жены гонфалоньера, и что именно подавали за ужином, да какие были наряды, и кто за кем ухаживал… 

– Ну, так и есть! Не болезнь Дианоры, а болтовня этой трещотки расстроила вас. Как странно! Замечали вы, мадонна, что иногда какой-нибудь вздор, который слышим от посторонних людей, и до которого нам дела нет, – обыкновенная человеческая глупость или пошлость – внезапно омрачает душу и расстраивает больше, чем сильное горе?

Она склонила молча голову: видно было, что давно уже привыкли они понимать друг друга, почти без слов, по одному намеку. Он снова попытался начать работу.

– Расскажите что-нибудь, – проговорила мона Лиза.

– Что?

Немного подумав, она сказала:

– О царстве Венеры.

 

У него было несколько любимых ею рассказов, большею частью из своих или чужих воспоминаний, путешествий, наблюдений над природою, замыслов картин. Он рассказывал их почти всегда одними и теми же словами, простыми, полудетскими, под звуки тихой музыки.

Леонардо сделал знак и, когда Андреа Салаино на виоле, Аталанте на серебряной лютне, подобной лошадиному черепу, заиграли то, что было заранее выбрано и неизменно сопровождало рассказ о царстве Венеры, начал своим тонким женственным голосом, как старую сказку или колыбельную песню:

 

– Корабельщики, живущие на берегах Киликии, уверяют, будто бы тем, кому суждено погибнуть в волнах, иногда, во время самых страшных бурь, случается видеть остров Кипр – царство богини любви.

Вокруг бушуют волны, вихри, смерчи, и многие мореходы, привлекаемые прелестью острова, сломали корабли свои об утесы, окруженные водоворотами.

О, сколько их разбилось, сколько потонуло! Там, на берегу, еще виднеются их жалобные остовы, полузасыпанные песком, обвитые морскими травами: одни выставляют нос, другие – корму; одни – зияющие бревна боков, подобные ребрам полусгнивших трупов, другие – обломки руля.И так их много, что это похоже на день Воскресения, когда море отдаст все погибшие в нем корабли.

 

А над самым островом – вечно голубое небо, сияние солнца на холмах, покрытых цветами, и в воздухе такая тишина, что длинное пламя курильниц на ступенях перед храмом тянется к небу столь же прямое, недвижное, как белые колонны и черные кипарисы, отраженные в зеркально гладком озере.

Только струи водометов, переливаясь через край и стекая из одной порфировой чаши в другую, сладко журчат. И утопающие в море видят это близкое тихое озеро; ветер приносит им благовоние миртовых рощ – и чем страшнее буря, тем глубже тишина в царстве Киприды.

Он умолк; струны лютни и виолы замерли, и наступила та тишина, которая прекраснее всяких звуков, —  тишина после музыки. Только струи фонтана журчали, ударяясь о стеклянные полушария.

 

И как будто убаюканная музыкой, огражденная тишиною от действительной жизни — ясная, чуждая всему, кроме воли художника,— мона Лиза смотрела ему прямо в глаза с улыбкою, полною тайны, как тихая вода, совершенно прозрачная, но такая глубокая, что сколько бы взор ни погружался в нее, как бы ни испытывал, дна не увидит,— с его собственною улыбкою.

И Джованни казалось, что теперь Леонардо и мона Лиза подобны двум зеркалам, которые, отражаясь одно в другом, углубляются до бесконечности».

 

 

Сегодня мы, уйдя от поэтического повествования в целях исследования, изменим наклон лица у  каждого изображения в положение вертикально.

И теперь особенно хорошо видно, что это не есть сходство различных людей, поскольку сохраняется природная индивидуальность одного и того же человека, которая особенно сильно проявляется именно в улыбке. (См. «Наследственные черты» http://leonardozinaidavolgina.com/понимание-картин-леонардо-да-винчи/)

 

Мы, в отличие от Мережковского, можем без лишних эмоций сказать, что на этих картинах изображен один и тот же человек на всех своих возрастных этапах – андрогин «Джоконда».

 

Андрогин — это форма или разновидность двуполого человека, который вначале века жил в форме женщины (рожающей), а во второй половине в виде мужчины (оплодотворяющего).
В нейтральный  (бесполый) период (после 33 лет), когда он был уже не женщиной, но еще не мужчиной, на протяжении 10-15 лет андрогин трансформировался в мужчину. После чего он женился и становился отцом.

 

Этот двуполый человек-андрогин – наш расовый предшественник, который жил в допотопные времена, миллионы лет тому назад.

 

(Понятие расы у Леонардо не совпадает с тем, что нам преподавали в школе. Очевидно, что расы европеоидов, африканоидов и монголоидов в мире андрогинов были тоже двуполыми.)

 

 

Вот почему в интернете все в один голос утверждают, что старик и Джоконда – это один и тот же человек, но не понимают, почему Леонардо изобразил Джоконду мужчиной, а не пожилой женщиной.

 

В мире андрогинов в зрелости все становились мужчинами и умирали стариками, поэтому пожилых женщин у них не было (мальчиков тоже в их мире не было).

 

Подробнее см. Книга 1. «Леонардо да Винчи и его Андрогины». Волгиной З.А. БЕСПЛАТНО http://leonardozinaidavolgina.com/product/kniga-1-podarok-pdf/ (кнопка «Прочесть онлайн»).

 

Для чего нужно было посвящать время всей жизни  великого гения изображению мира андрогинов – мира других людей?

 

 

Для чего нужна была эта энциклопедия из 5 картин, где Леонардо  реконструировал их быт, семейные реалии, психологию и религию?

Почему для Леонардо было важным перенести все события Христианства на своих картинах в мир андрогинов, как он это сделал в «Тайной вечере» ?

 

Это была гениальная находка, для того, чтобы сравнение свойств андрогина со свойствами человека нашей расы, привело нас к прорывному ряду открытий в психологии, гендерологии, философии и т.д.

Чтобы затем, зная наше расовое прошлое и осознав настоящее, мы смогли предвидеть будущую расу людей.

 

Еще о Мережковском.

 

 

Если  по  стихотворению Мережковского «Голубое небо» пройтись в обратном порядке, то можно понять, что автор, стремящийся быть ВСЕОБЪЕМЛЮЩИМ, не мог пройти мимо МИРОПОСТИЖЕНЦА Леонардо да Винчи, мимо Христа и тех, кто был христопостиженцем в этой жизни.

 

Он, стремящийся быть БЕССТРАСТНЫМ, обрекал себя на исследования этой жизни, поэтому не мог довольствоваться добродетелями обывательской жизни и религии. Отсюда его обреченность на отшельничество в толпе и на индивидуализм мыслителя в обществе.

 

Он, стремящийся быть ЛУЧЕЗАРНЫМ, не мог довольствоваться «предельной» красотой произведений выдающихся авторов в культуре и искусстве, в том числе в окружающем мире. Он чаял разобраться в запредельной красоте, где даже смерть прекрасна, ибо все на самом деле постижимо, потому что все просто и понятно.

И в то же время не понятно, поскольку всякая добродетель земная обманчива и вмиг переворачивается (оборачивается) «дорогой в ад».

 

И так же твердь-то на самом деле не на земле, а в небесах, поскольку мир – это следствие могучих божественных сил, на которые, однако, простой обыватель не опирается в повседневных своих трудах и потреблениях.
Поэтому Д. С. Мережковский мало верит тому, что видит.

 

Все, с чем сталкивается, Д.С. Мережковский неизменно исследует и осмысливает! Поэтически.

 

 

© EL1T 2017 - сайты на заказ. Частное лицо - Самигуллин Данил Игоревич